Barunzir Daurug (myrngwaur) wrote,
Barunzir Daurug
myrngwaur

Categories:

Извлечение из архивов канцелярии Общества Иисуса в Кракове.

Disclamer: сие есть не отчет игрока, а "внутриигровой" документ, поэтому освещается все так, как оно могло выглядеть с т. зр. персонажа. Ряд событий посему может не вполне адекватно совпадать с реальностью.


Его высокопреподобию
Провинциальному Настоятелю Общества Иисуса
Царство Польское, Краков, здание иезуитской коллегии.

Отчет о событиях, имевших место в городе Радоме Радомского уезда Гродненской губернии в январе-ноябре 1863 года.


Laudetur Iesus Christus in saecula saeculorum.

Reverendissime domine!

Повинуясь Вашим распоряжениям, я, священник Зигмунт Бранкович, исполнявший в то время обязанности капеллана в поместье сиятельных князей Радзивилл, должен был вступить в контакт с представителями общественного движения, стремящегося к освобождению Польши от русского господства. После установления связи с потенциальными повстанцами я должен был по мере сил внедриться в руководство движения и направлять действия повстанцев таким образом, чтобы они принесли как можно больше пользы не только Польше и Литве как таковым, но и Католической Церкви. Для этого я должен был…

…нет, не могу. Простите, отец мой, за долгие годы, проведенные в переписке и в живом общении с Вами, я привык относиться к Вам не только как к духовному наставнику и полководцу нашего тайного воинства, но и как – да простится мне такая неуместная вольность – как к старшему другу, заменившему мне давно скончавшегося кровного отца. Поэтому сейчас, рассказывая о тех событиях, в которых я принимал участие, я не могу придерживаться того сухого и рационального стиля, который приличествует посланию одного члена Общества другому. Я надеюсь, что Вы дозволите мне отступить от протокольного характера речи и – в своем роде излить душу, потому что Вы, пожалуй, единственный человек, с которым я настолько откровенно могу говорить. У меня есть здесь друзья, со многими я издавна нашел общий язык, да и кровавая смута иногда странным образом сближает людей – но все они слишком молоды, чтоб я мог позволить себе ослабить контроль над собой в общении с ними… Вы – совсем другое дело, и потому, надеюсь, не зачтете мне в вину тон этого письма.

Для начала стоит сразу же предупредить Вас, что в общем смысле я потерпел неудачу. Никакого контроля над действиями повстанцев мне установить не удалось, скорее напротив – их действия во многом направляли меня в определенную сторону. Я готов принять любое взыскание и любую епитимью из Ваших рук, тем более что действительно считаю, что заслуживаю этого. Но решать, конечно же, Вам.

Достаточно длительное время никакие мои усилия по изысканию повстанческих группировок не увенчивались успехом. Нет, недовольных было огромное количество – действия русской жандармерии, полиции и официальных властей нравились очень мало кому из чистокровных поляков и литвинов. Но никакой организованной силы я за общим брожением умов разглядеть не мог. Ситуация изменилась тогда, когда со мной впервые заговорил Франтишек Челмицкий, один из мелких шляхтичей, исторически вассальных семье Радзивилл, школьный учитель в принадлежащей Радзивиллам деревне.

С паном Челмицким мы сошлись довольно быстро. У нас было много общих интересов: история, изучение общественных движений, общая теория Просвещения – так что беседы наши представляли для нас обоих немалое удовольствие. Сперва темы, выбираемые для разговоров Челмицким, были достаточно невинны – великие сражения и деяния прошлого, учения разнообразных философов – но чем более мы приближались к временам нынешним, тем более речи пана учителя граничили с крамолой. Надо ли говорить, что я, выражаясь образно, «насторожил уши», и всячески пытался дать понять Челмицкому, что я ничего не имею против развития темы.

Кульминация случилась одной из святочных ночей, когда во время крупного светского раута, даваемого княгиней Радзивилл, пан Челмицкий отозвал меня в сторонку и настоятельно попросил о срочном приватном разговоре. Я, естественно, согласился, и мы проследовали во флигель поместья, занимаемый самим Челмицким и его сестрой Агнессой. Там Челмицкий и решился наконец раскрыть карты.

…Вы не представляете себе, какое противоречивое впечатление производил на меня этот человек… Горящие глаза чахоточника, быстрая, но четкая речь, очень живая мимика – из пана Франтишека вышел бы прекрасный проповедник, миссионер, если угодно… Вот только из меня получился негодный дикарь, хотя, боюсь, Челмицкий понял это не сразу. По крайней мере, когда он начал тот разговор, мне было очевидно, что он искренне надеется привлечь меня на свою сторону.

Так и вышло, что я узнал достаточно много о так называемом Литовском Провинциальном Комитете, о социалистических идеях, которыми вдохновлялись его члены; о том, как внезапно и обильно сочувствует этим идеям мелкая шляхта. По словам Челмицкого выходило так, что фитиль уже заправлен, пороха в избытке, осталось спичку поднести. Проблема была только в том – и вот тут я учуял первый признак той великой беды, которая произошла впоследствии – что методы пан Челмицкий выбирать не желал категорически. Нам приписывают дурацкую фразу «Цель оправдывает средства» - ну так вот, чем бы ни был этот самый Комитет, таков мог бы быть его негласный девиз. Но так или иначе, это была удача, пусть и сомнительного свойства. А вот второй моей удачей, причем несомненной, был молодой князь Генрик Радзивилл.

Я расстался со своим духовным сыном, когда он уехал искать приключений в африканских саваннах. Провожал я взбалмошного, непоседливого, хотя и очень честного и умного мальчишку; вернулся Генрик сдержанным, спокойным и рассудительным молодым мужчиной, разве что где-то на самом дне души прячущим былой горячий и стремительный норов. Я смотрел на него с радостью и изумлением: передо мной был подлинный наследник древнего княжеского рода, и я невольно гордился им едва ли не больше, чем его родной отец, сиятельный князь Кароль Радзивилл. Но радость встречи омрачало то, что Генрик явно был опечален и встревожен всем тем, что он успел увидеть в родном краю, проезжая через города и веси по дороге домой. Именно он рассказал мне, что Варшава пылает, что на улицах строят баррикады и то и дело раздаются выстрелы, причем совершенно непонятно – кто и в кого и зачем стреляет. И едва ли не сразу же после того, как Генрик пообщался со мной, в него клещом вцепился Челмицкий. Думаю, пан Франтишек – весьма проницательный человек, невзирая на сжигающую его болезнь и вызванное ею помутнение сознания – разглядел в юном Радзивилле то же, что и я. Это был идеальный вождь восстания: шляхтич чистейших, старинных кровей, идеалист, воин, образованный по европейскому образцу правитель. Но я боюсь, что именно то качество, которое привлекало меня в Генрике больше всего – его преданность традициям дворянства и полное нежелание проливать кровь невинных людей – пана Челмицкого скорее настораживало. Так или иначе, как я узнал наутро, договориться им не удалось. Пан Генрик был крайне озадачен планами «Комитета», и пришел ко мне за советом – надо ли говорить, что мы очень быстро нашли общий язык. Итак, мы порешили:
- принять участие в восстании, но:
- следить внимательно за действиями «социалистов»;
- пытаться контролировать их и не давать прорываться стихии бесконтрольного бунта;
- во всех своих действиях руководствоваться принципами католического шляхетства;
- избегать до времени любой прямой агрессии, потому что сил у нас крайне мало.

…Как потом выяснилось, сил-то у нас на тот момент было вполне достаточно. Это мой промах, преподобный отец, моя величайшая ошибка: вместо того, чтобы начать выяснять что-то самостоятельно, я поверил Челмицкому и позволил ему удерживать в руках связь с иными группировками восставших. Свои повстанцы были и среди хлопов, и среди военных чинов, но всех их знал только пан Франтишек, потому с его смертью контакт был утрачен полностью, и на восстановление его ушло драгоценное время, которого по итогам так ни на что и не хватило…

Но на тот момент я об этом не знал, и был уверен, что все наличные силы – это то, что я вижу перед собой. Сами понимаете, на что я мог рассчитывать; первое же прямое столкновение с армией – и нам конец. Генрик понимал это не хуже меня, а вот Челмицкий рвался в бой. Нам с трудом удалось уговорить его не устраивать террористических актов в канцелярии казначейства (вот если бы ему это удалось, погибло бы действительно немало совершенно невинных людей). Тогда пан Челмицкий назначил своей целью казарму жандармерии с прилегающим арсеналом. Порешив, что время для этого надо выбрать с достаточной тщательностью, мы расстались. Но тут в дело вмешалась еще одна помеха, о которой стоит поговорить особо.

Ваше преподобие. Я прошу Вас обратить особое, пристальнейшее внимание на фигуру апостольского визитария, недавно прибывшего в Радом – отца Антонио, итальянского прелата. Этот человек немедленно захватил в единоличное пользование – иного слова придумать не получается – городской собор. Он привез с собой огромное количество драгоценной утвари, чаш, облачений, покровов и кадильниц, с которыми весьма носился, за что довольно быстро и заслужил у острого на язык радомского прихода прозвище «отец Кадило». Но никакой другой пользы, помимо украшения собора, епархия от него так и не увидела. Говорящий что по-польски, что по-латыни с чудовищным итальянским акцентом, крайне резкий в суждениях, он заслужил особое отношение прихожан, заставив их около часа дожидаться под проливным дождем начала торжественной мессы, первой, которую он служил по прибытию; все это время он лихорадочно расставлял по всему помещению храма золотые подсвечники, кресты, примерял сам и заставлял примерять меня дорогие одеяния; месса же по итогам вышла скомканной и невнятной. К прихожанам он отнесся крайне презрительно, сразу же заявив мне «Их дело – сидеть себе тихонько и читать Розарий, а мессу мы служим для себя самих и Господа». Надо ли уточнять, что особой любви в приходе монсеньор Антонио к себе не вызвал.

Мы с Генриком, еще не узнав сие почтенное духовное лицо в достаточной степени, попытались привлечь его внимание к надвигающейся смуте. В сущности, уже тогда нас весьма пугали перспективы, открывающиеся нашему взору в связи с хаотической деятельностью пана Челмицкого, и мы были бы весьма не против заручиться явной поддержкой официального представителя Св. Престола. Когда мы пришли к о. Антонио, чтоб поговорить о проблеме восстания, он был занят тем, что поедал прямо с лотка коробейника засахаренные ягоды и угощал ими проходящих мимо панночек. Сперва он слушал нас весьма невнимательно, но потом на его лице отразился явный испуг, и он поспешил завести нас обоих в ризничную при соборе. Там он обрушился на нас с пламенным порицанием. С неподражаемым прононсом он возглашал «Это не карачо! Это есть очень плохо!» - и после этого категорически заявил, что никто из польских католиков восставать не должен, не должен брать оружия в руки или помогать восставшим. Нас это несколько изумило, но дальше случилось еще более странное явление: вскоре после этого разговора о. Антонио устроил личную встречу с православным архиепископом Радома, о чем-то долго говорил с ним наедине, и потом их то и дело видели вместе прогуливающимися по улицам города или бражничающими в ресторации. Все решения о. Антонио с этого момента подкреплялись всяческой поддержкой владыки Димитрия – и наоборот. Я подозреваю, что здесь имел место явный сговор, и может быть, даже предательство Римской Церкви, тем паче что, как мне удалось понять из тех весьма обрывочных сведений, которые о. Антонио предоставил нам о себе, он был послан Папой для ревизии дел католической епархии и ни на какие сношения со схизматиками уполномочен не был.

Далее вплотную подступила Пепельная Среда. Я как раз готовился к совершению особо торжественной мессы, которую о. Антонио хотел учинить по случаю начала Великого Поста, когда меня прямо около городского собора едва ли не схватил в охапку Генрик Радзивилл. Он был взволнован до крайней степени. Тем не менее, ни на секунду не утратив ясности рассудка, он быстро и внятно объяснил мне, что Челмицкий полностью вышел из-под контроля, и буквально через считанные часы начнет осуществлять свой план по подрыву городской жандармерии, причем собирается делать это сам, без какой-либо поддержки. Я догадался, что, судя по всему, пан Франтишек понял, что его болезнь вступает в финальную стадию, и что теперь он хочет умереть красиво, не дав себе сгнить заживо от туберкулеза. Взывать к разуму и здравому смыслу этого человека ввиду вышеуказанных обстоятельств было явственно бесполезно, но по крайней мере попытаться мы были обязаны.

Боюсь, что вся наша конспирация в этот день была под немалой угрозой. Мы совершенно открыто носились по всему городу и окрестностям, всюду разыскивая Челмицкого, чтобы любой ценой успеть его остановить. Как ни странно, нам помогла нелепая случайность: пана Челмицкого задержала на улице полиция, обнаружив при нем пистолет. Мы сумели вырвать Франтишека из рук полицейских, подтвердив его шляхетское достоинство и, тем самым, право на ношение оружия – но теперь Челмицкий был в руках у нас, и выпускать его, не вызнав хоть какой-то информации о происходящем, мы уже не собирались.

Несколько помявшись и посомневавшись, Челмицкий в конце концов все-таки привел нас на конспиративную квартиру на окраине города. К этому моменту к нам присоединился еще один шляхтич, личный вассал Генрика Радзивилла, человек очень бедный, зато наделенный редчайшей личной храбростью. Все вчетвером, считая Челмицкого, мы отправились на встречу с представителями того самого Комитета, о котором мы так много слышали с самого начала смуты. И, о Боже мой, что это были за люди…

Представьте себе, отец мой, тесную и почти неосвещенную комнатку в бедном доме около кондитерской лавки. На столе разложены какие-то книги, бумаги, тускло чадят свечи, и у стола стоят, поджидая нас, двое «пламенных патриотов» - в буржуазного вида костюмчиках, совершенно цивильного вида особы, глядящие на нас с неприкрытым агрессивным недоверием. Никакой внятной беседы не получилось; оба этих господина были совершенно откровенным и явными нигилистами, мне в них, пожалуй, чудилось даже нечто криминальное. Один из них напрямую признался, что главная причина, почему он участвует в восстании – это то, что его замучила скука. Ни авторитет Церкви, ни персона князя Радзивилла не вызывали у них ни малейшего уважения; только благодаря заступничеству Челмицкого, который, как выяснилось, обладал в Комитете немалым весом, они в принципе согласились с нами разговаривать. С большим трудом нам удалось составить нечто вроде единого плана действий; предполагалось, что мы не будем предпринимать никаких громких акций в городе, а вместо этого окружим Радом сетью засад и застав, где и будем перехватывать полицейских, военных и жандармов, когда они небольшими группами патрулируют дороги. Удовлетворившись этой договоренностью, мы вышли из дома, где происходило собрание, и направились не торопясь к городским воротам, собираясь пока что вернуться в имение Радзивиллов и там ждать дальнейших сведений от Челмицкого и его «друзей».

Не успели мы дойти до соборной площади, как за нашими спинами прогремел взрыв. Презрев все предыдущие уговоры, Челмицкий, едва выпустив нас за дверь, кинулся-таки поджигать казарму жандармерии.

Все здание казарм превратилось в огненный ад. Взорвался арсенал. В дыму не было видно ничего внятного, но там метались какие-то фигуры, гремели выстрелы. Пан Генрик взломал дверь казармы, и мы принялись вытаскивать обгоревших и раненых. Там мы и нашли пана Франтишека Челмицкого; у него была прострелена голова. Жандармы опознали его, когда он стрелял по ним, пытавшимся выбежать из горящего здания… Мы дотащили его до больницы, но все было бесполезно. Челмицкий скончался на руках у врачей, не приходя в сознание; связь с Комитетом теперь была для нас утрачена безвозвратно…

В полном отчаянии мы решили пересидеть первую волну паники в поместье родителей Генрика, а потом пытаться предпринять что-либо самостоятельно. Но до Радзивиллов мы в тот день так и не добрались. По пути на нас напал отряд разбойников, вероятно, беглых хлопов, при известии об общей смуте похватавшихся за оружие в надежде поживиться на большой дороге. Вся наша охрана была перебита, я получил две пули в грудь. Пан Генрик был не в лучшем состоянии – он прорывался к главарю бандитов с саблей наголо, и был расстрелян в упор; тяжело ранен был и сам сиятельный князь Кароль Радзивилл. Но бандиты не ожидали того решительного отпора, который был им оказан, и рассеялись по окрестным лесам. Только благодаря мужеству и доброте дам семейства Радзивиллов, которые перевязали наши раны и поддерживали нашу жизнь до прихода подмоги из города, я сейчас могу писать эти строки, преподобный отец… Княгиня Радзивилл – святая женщина, и я у нее в вечном, неоплатном долгу.

Ближайшие несколько недель я провел в городской больнице бок о бок с обоими Радзивиллами. Где-то за городом шли бои, до Радома доносились отзвуки дальних пушечных залпов. Кто и с кем там сражался – не знаю до сих пор и не жажду узнать. Полагаю, царская армия громила пытающиеся прорваться к городу отряды мятежников. Так или иначе, кое-как встав на ноги, мы все-таки отправились в поместье.

Там для нас забрезжил некий луч надежды. Пока мы выздоравливали под опекой замечательных радомских врачей, сестра покойного пана Челмицкого, пани Агнесса – мужественная и самоотверженная дама – сумела одна, без чьей-либо помощи собрать всех, кого могла, из сторонников и друзей своего брата. Как я сумел понять, все нигилистически настроенные повстанцы сложили головы во время кровавого хаоса, разразившегося после подрыва казарм, и теперь у нас была небольшая, но сплоченная группа, состоявшая из шляхтичей и городской интеллигенции. К нам присоединился даже один из армейских офицеров; как выяснилось – Челмицкий ничего не сказал нам об этом! – он был представителем польской ветви Комитета. Теперь у нас было и какое-никакое руководство, и оружие – пан Франтишек успел создать несколько схронов для нужд восстания – и, что самое главное, хотя бы относительное единство понимания цели. Нашей базой и центром координации стал тот самый флигель, где пани Агнесса проживала со своим братом.

Естественным образом самым логичным был признан давешний план пана Генрика – организовывать партизанские группы для охоты за жандармами, полицейскими и военными, патрулировавшими дороги. Кроме того, мы планировали открыть агитацию среди крестьян, а также привлекать на свою сторону всех патриотически настроенных шляхтичей. Движение на глазах обретало смысл, и я подумал было, что Ваше задание все-таки будет исполнено, пусть и не так, как планировалось изначально.

И тут… иначе, как «громом с ясного неба» я этого назвать не могу. Монсеньор Антонио издал декрет, который немедленно был публично озвучен с амвонов всех храмов уезда. По этому декрету любой католик, рискнувший поднять оружие против «законных русских властей», немедленно и сразу же отлучался от Церкви. Я до сих пор не понимаю, как этот человек решился на подобное. Не имея ни открытого листа за подписью Святейшего Отца, ни каких-либо непосредственных указаний курии, он самовольно узурпировал церковную власть во всей провинции! По-моему, единственный, кто был искренне рад произошедшему – это схизматический архиепископ, который всячески поддерживал инициативу о. Антонио и способствовал распространению его декрета всем, чем мог. Находясь в некотором исступлении, пан Генрик вслух задал вопрос, который вертелся у всех нас на языке – «Сколько заплатили этому человеку?!»

Так или иначе, после этого наше движение дало серьезнейшую трещину. Законно или незаконно, по праву или нет, но «отец Кадило» поставил под угрозу спасение души любого повстанца – по крайней мере, наиболее традиционно настроенные среди нас думали именно так. Надо ли говорить, что у меня не осталось выбора. На очередном нашем собрании я напрямую объявил о своем неповиновении декрету и непризнании власти апостольского визитария. Отец мой, не знаю, что Вы скажете на это, и насколько это мое действие вписывается в рамки политики Ордена. Решать Вам. Я же добровольно и с открытым сердцем предаю себя на Ваш суд.

И как раз в эти дни перепуганные крестьяне доложили нам, что со стороны Варшавы по дороге движется большой вооруженный отряд под красно-белым знаменем.

Все разногласия были забыты в тот же момент. Это подкрепление было ровно тем, чего нам не хватало. Теперь мы могли не просто партизанить по лесам – мы имели возможность рискнуть и осуществить-таки то, о чем раньше не могли и думать – штурм Радома. Отряд повстанцев шел очень скоро, и уже через несколько дней они достигли границ радзивилловских земель…

И тут мы поняли, что надежда, поманившая было нас издалека, оказалась тщетной. Вместо того, чтобы организованно двигаться на город, повстанцы предались на территории уезда самому разнузданному грабежу. Была разгромлена и разграблена даже мирная жидовская корчма – только потому, что тамошние обыватели не согласились сразу же присягнуть «Народному Правительству Польши». Хотел бы я знать, как революционеры собирались приводить к присяге иудеев, если завершающей формулой этой самой присяги было «И я клянусь в этом именем Господа Иисуса Христа и Девы Марии»? А сразу же после разрушения корчмы повстанцы практически взяли в осаду поместье Радзивиллов, потребовав от князя Кароля той же самой присяги. Естественно, гордый князь, чьи предки никогда не присягали никому, кроме королей польских, категорически отказался – и если бы не счастливая случайность, а именно, то, что в наших руках находился командир повстанцев, раненный при разгроме жидовского шинка, - возможно, все окончилось бы большой кровью. Впрочем, крови и так пролилось достаточно. Повстанцы слишком задержались, занятые грабежом и разбоем. Из Радома вышел полк, и в решающей схватке силы «Народного Правительства» были разбиты наголову. Это был конец. Часть наших людей, невзирая ни на что, ушла с восставшими и погибла там же, остальные были крайне деморализованы, взирая на действия «освободителей Польши», и никакого участия в дальнейшем ходе смуты принимать не желали. Теперь собрать их заново не представлялось никакой возможности. Я проиграл, отец мой, и это – целиком моя вина. Я не оценил адекватно участвующих в событиях сил, я не смог удержать их в узде, я недостаточно горячо проповедовал им католические идеалы… но довольно самобичевания. Думаю, Вам интересно будет узнать, что случилось дальше.

Через несколько часов после того, как до нас дошла весть об окончательном разгроме восстания в Варшаве, Генрик Радзивилл попросил меня о личном разговоре. Это не была исповедь по форме, но нечто близкое к ней по сути, поэтому подробностей я, с Вашего дозволения, пересказывать не буду. Участвовали в разговоре я, пан Генрик и молодая пани Даниэлла, шляхтинка из разорившегося рода, с которой пана Генрика связывает сердечная дружба. О нашем диспуте я могу сказать только то, что пан Генрик и пани Даниэлла, глубоко разочарованные и удрученные всеми происходившими событиями, а также крахом всего того, что они полагали своими идеалами (надо заметить, что в тот момент я полностью разделял их настроение) попросили меня благословить их на отказ от мирской жизни и принятие пострига в нашем Ордене.

Я испытал по этому поводу весьма смешанные чувства. С одной стороны, такие неофиты были бы ценнейшим приобретением для Общества Иисуса; с другой стороны, насколько я понимаю наши доктрины, принятие обетов под воздействием сколь угодно сильных, но все же эмоций, является для нас категорически недопустимым. Кроме того, признаюсь Вам, что я рассуждал здесь не только как священник и монах, но и как шляхтич, вассал Радзивиллов. Этот род не заслужил того, чтобы угаснуть. Слишком большую и достойную роль Радзивиллы играли в польской и литовской истории, чтобы теперь мы со сколь угодно благими побуждениями лишали их единственного наследника. Вы – дворянин, как и я, Ваше преподобие, и я знаю, что наше с Вами отношение к традициям нобилитета одинаково; потому я надеюсь, что Вы поймете мое решение.

Я долго говорил с молодым князем и его спутницей, и по итогам мы договорились, что они действительно поедут в Краков, дабы поступить в обучение к Вашему преподобию, но пока что не станут приносить никаких нерушимых обетов. И, если Вы сумеете (а я практически уверен в этом) привить им наши идеалы и наш образ действия, не связывая их монашеством, то мы получим в распоряжение Святой Церкви лучших служителей-мирян, каких только можно представить.

Я рекомендую Вам Генрика Радзивилла ото всей души, и если Вы, как я надеюсь, еще доверяете хоть сколько-либо моему суждению о людях, то Вы не откажете ему в приеме. Сейчас его душа надломлена, он ощущает себя бессильным и лишенным цели, но что еще может так помочь человеку в обретении интенции ко благу, как не Церковь, как не наш святой Орден? Генрик – прекраснейший поздний плод на древнем древе шляхты. Его понимание чести и достоинства дворянина и человека, безукоризненная верность учению Господа нашего и Римских наместников, отчаянная храбрость в сочетании с трезвомыслием и осторожностью там, где она уместна… в общем, Вы можете сказать, что я пристрастен, ибо являюсь его духовным отцом, но если Вы увидите этого человека своими глазами, я уверен, Вы сами сможете дать ему не худшую характеристику. Вместе с ним я передаю Вам половину моего сердца, Ваше преподобие; во имя всего, что связывает нас, я прошу Вас быть ему надежным и любящим опекуном и наставником, и вернуть его миру исцеленным и преображенным.

Но так или иначе, главная часть моей истории на этом завершена. Осталось только упомянуть еще несколько курьезных и нелепых подробностей, связанных с личностью все того же отца Антонио, апостольского визитария.

Наша с ним ссора достигла своего апогея в связи с проектом благотворительного бала, который о. Антонио планировал устраивать в городе в честь победы над восставшими. Православный архиерей всячески поддерживал нашего монсеньора, а вот у большей части населения уезда эта идея вызвала искреннее недоумение. Во-первых, значительная часть народа так или иначе, в той или иной степени, но все же сочувствовала восстанию как таковому. Во-вторых, всех очень удивило, что предложение об устроении увеселительного мероприятия исходит от духовного лица. В-третьих, учитывая количество жертв, сама мысль танцевать и веселиться в честь «великой победы» казалась чем-то кощунственным. Но монсеньор не оставлял стараний.

И вот, Ваше преподобие, представьте себе следующую сцену. Разгромленная жидовская корчма, превращенная во что-то вроде временного лазарета. Мы с паном Адамом, управляющим замка Радзивиллов, и доктором Роговым хлопочем над многочисленными ранеными; всюду валяются окровавленные бинты, слышатся стоны и проклятия, и тут в дверях появляется фигура монсеньора. Который, как ни в чем не бывало, поинтересовавшись сперва, не нужно ли кого отпеть (что, несомненно, должно было способствовать поднятию духа у несчастных раненых), начинает, прохаживаясь между койками, провозглашать всяческие рекламации о готовящемся бале.

Признаюсь Вам в тяжком грехе, отец мой, как на исповеди признаюсь: после многих часов лекарской работы это его поведение привело меня в такую ярость, что я практически выгнал монсеньора взашей. Надо, впрочем, заметить, что в этом намерении я был не одинок – пожалуй, о. Антонио в тот момент всерьез рисковал своим здоровьем, а то и жизнью. Подозреваю, именно тогда он и затаил обиду. Потому что не прошло и нескольких дней, как на мое имя пришло извещение, что я направляюсь служить настоятелем собора в сибирский Новониколаевск.

Мое удивление не знало границ. То есть этот человек не только присвоил себе прерогативы провозглашения интердикта, но и решил, что он имеет право посылать куда-то члена Общества без согласования с орденским руководством? Сколь я знаю, на подобное имеет право только сам Святейший Отец. Впрочем, если Вы, Ваше преподобие, сочтете, что это назначение является достойной карой за мою нерасторопность и неумение решать политические проблемы, то я с готовностью подчинюсь Вашей воле. Но ничьей более, кроме Папы и Господа нашего.

Так или иначе, я-то был удивлен, а вот Радзивиллы, которые поняли, что их непонятно почему лишают капеллана – скорее взбешены. В особенности рассердилась на монсеньора старшая дочь князя, Барбара Радзивилл, весьма достойная юная панна. Отыскав о. Антонио в ресторации, где он предавался излюбленному занятию – распитию вина в компании епископа-схизматика – она высказала ему весьма гневный реприманд. Монсеньор в ответ на это учинил страшный скандал в поместье Радзивиллов, требуя от пани Барбары немедленно отправиться на время в монастырь для покаяния. Я думаю, что негоже нарушать волю преосвященного отца, и лучшим местом для того, чтоб привить юной пани должное смирение, будет краковская обитель св. Клары под опекой нашего ордена. Заодно там княжна Радзивилл сможет провести немало приятных вечеров в компании дочерей лучших аристократических семейств Польши, а кроме того – она сможет встречаться в Кракове со своим братом и поддерживать его в самом трудном, начальном этапе его обучения.

Пожалуй, это все, о чем бы я хотел рассказать Вам, отец мой. Душа моя до сих пор неспокойна, я все-таки был и остаюсь поляком и шляхтичем, и даже монашество не может этого отменить. И происходящее в нашей несчастной стране ранит мою душу настолько глубоко, что я не знаю, как мне исцелиться. Единственная наша надежда – что мы сумеем удержаться на краю благодаря нашей вере и искреннему желанию соблюсти добродетели старой Речи Посполитой в их сколь возможно неизменном виде. Но еще долго Польша не сможет поднять меча. Как знать, может быть, это и к лучшему. После того, что я видел, после всей той пены и грязи, которую вынесла на поверхность волна мятежа, я понял с тайным ужасом, что не вполне доверяю своему собственному народу. Впрочем, его лучшие представители – по крайней мере здесь, в Радоме – сумели выжить и остаться несломленными. И если будет на то Божья воля, то через все испытания мы сможем пронести тот дух истинной Польши, который не имеет ничего общего ни с восточным варварством, ни с безумием нигилизма. Но буду ли я в дальнейшем участвовать во всем этом – на то воля Ваша, и Генерала Ордена, и Святого Престола, и Господа Иисуса Христа. Я же – как я уже говорил раньше – предаю себя на Ваш суд. Распоряжайтесь моей судьбой, как сочтете нужным; эта малая душа и бренное тело остаются верными Ордену, пока их единение не прекратится смертью.

На чем и остаюсь,
Ваш преданный слуга, любящий сын и брат во Христе,
sac. Zigmunt Brankowic, SI.
Tags: rpg
Subscribe

  • Про нынешнюю власть и риск революции.

    Я согласен с тем, что революция - и вообще любая социальная смута - это очень хреновая вещь. Страдает и гибнет колоссальное количество людей, и…

  • Про хозяинство

    В комментах в ВК тут мне один человек, которого я знаю в целом как вполне адекватного, написал очень характерную вещь - и да, это то, что я регулярно…

  • Любительщина

    На самом деле, я очень люблю любителей. Я и сам являюсь одним таким. Что такое любитель? Это человек, который а) искренне чём-то увлёкся; б) не…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 56 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • Про нынешнюю власть и риск революции.

    Я согласен с тем, что революция - и вообще любая социальная смута - это очень хреновая вещь. Страдает и гибнет колоссальное количество людей, и…

  • Про хозяинство

    В комментах в ВК тут мне один человек, которого я знаю в целом как вполне адекватного, написал очень характерную вещь - и да, это то, что я регулярно…

  • Любительщина

    На самом деле, я очень люблю любителей. Я и сам являюсь одним таким. Что такое любитель? Это человек, который а) искренне чём-то увлёкся; б) не…