Barunzir Daurug (myrngwaur) wrote,
Barunzir Daurug
myrngwaur

Categories:

К.Ф. - очередная зарисовка

Слишком яркий свет обычно воспринимается как слепящая темнота. Так с ним и получалось; почти все, кто находился рядом с ним, рано или поздно начинали испытывать некое беспокойство. Это было почти неизбежно; он нервировал просто своим присутствием. Как будто его душа пела чуть-чуть громче, или чуть-чуть резче - на какую-то малейшую долю, не создавая ни в чем диссонанса - но создавая дискомфорт. В этот момент у тебя как будто возникал некий выбор: либо умолкнуть, либо попытаться подстроиться к его ритму. Многие делали и так и эдак. А его это чудовищно раздражало.
Единственным возможным способом общаться с ним было противоречить ему. Несмотря ни на что, стиснуть зубы и продолжать петь, как пелось; тогда - если он это замечал, а он как правило замечал практически все - в его глазах отражался какой-то проблеск счастья, и он признавал тебя за собеседника. После этого с ним можно было быть вместе, более того, он сам начинал не то чтобы подстраиваться, но встраиваться в твой ритм, и ты с неким изумлением понимал, что в музыке твоей собственной души было огромное количество обертонов, тебе доселе неизвестных.
Впоследствии его именно из-за этого инозвучания часто сравнивали с кое-кем иным. Однажды кто-то даже сказал ему это в лицо. Он паче чаяния не рассердился, а рассмеялся и вымолвил в ответ: нет, тут иное; ему нравится, когда ему вторят, а по-моему это жутко больно и мерзко. Если бы он это понял - мы с ним, может, и подружились бы. Это было сказано, конечно же, еще до всего, когда само предположение о подобной дружбе еще было возможно.
Так или иначе, а он был совершенно ни к селу ни к городу в нашей доброй земле. Не знаю, почему еще кроме всего вышеперечисленного. Потому, что был сыном умершей? Потому, что жена его отца не была его матерью? Возможно. А еще потому, что не был учеником никому из Старших. А еще потому, что его острое, узкое, какое-то неправильное лицо только при свете внешнего неба обретало четкую и чистую красоту, а на фоне мягкого сияния Vardo telluma почти что резало глаз. Но до внешнего неба идти и идти, да и Араман с Аватаром не жалуют гостей.

Хотя под светом Тармэнэль он уже тогда был более хозяином, чем гостем.

Мать он помнил прекрасно, до мельчайших подробностей: голос, слова, внешность. Смерть ее от него не скрывали, и он – как, в целом, это будет свойственно ему и впоследствии – понял и осмыслил для себя это событие целиком, безо всяческих попыток внутреннего затушевывания; дано, что мать его мертва – дано, что он ничего не мог сделать, чтобы это изменить. Дано, впрочем, также и то, что он прекрасно осознавал, почему это произошло, и на кого она потратила последние силы своего духа; никакой вины он по этому поводу не ощущал, а ощущал вместо этого глубокую несправедливость произошедшего, но и ее принял как данность, хотя и не счел, что с этой данностью стоит смириться. То, что это событие уже произошло, не отменило его внутреннего бунта против него, бунта непрекращающегося и обреченного на поражение априорно, за самим фактом давнопрошедшего глагольной формы “ifirnie”.

Его отношения с той, которая пришла на место его матери описаны многократно и многопафосно. Пожалуй, в основном описатели правы; вот только вопрос в том, что вряд ли кто вообще задумывался о том, чем была Индис Ясная для ее пасынка помимо мачехи. А была она в своем роде именно той, кто лишил его матери до конца мира. Он так говорил потом: если бы она не заморочила отца, у него хватило бы силы дождаться; а она заставила его себя жалеть, и из-за жалости этой они заперли мать навсегда. В конце концов, она же любимица Мандоса, эта Ванье. Он ее тоже жалел. Ну так должен же хоть кто-то в целом Амане ее не жалеть? Пускай это буду я.

А еще его, вероятно, несказанно изумляло то, что Индис позволила любить себя из жалости. Думаю, что если бы кто-то попробовал жалеть его, он был бы взбешен как никогда; а для этой Ванье подобное отношение было естественным, и то, что он как раз с самого начала отказывался питать к ней подобные чувства, она воспринимала как обиду. Обида там, впрочем, тоже была, кто спорит.

А потом у него родились сыновья… и вырастали, и становились ему подобны. Он был с ними абсолютно безжалостен и любил их безумно – в одно и то же время... И надо было видеть, как сыновья это ценили. И с каким веселым восхищением они относились к тому, что делал их отец и с ними, и с миром вокруг. В разговорах с ним и меж собою они могли подшучивать и над его одержимостью работой, и над его манерой себя вести вообще; но при этом все остальные, чужие или близкие, должны были накрепко запомнить: никто и никогда не смеет ни отзываться о принце Куруфинвэ без должного уважения, ни вторгаться без неопровержимо важного повода в его личное пространство. Еще с детства у Семерых - изначально у Нэльо и Кано, потом, когда они подросли и обзавелись своими важными делами, передали эстафету младшим; последним был мальчишка Ринквэ - была одна особая традиция, которую в Тирионе насмешливо именовали "Кузнечная стража Фэанаро". То есть: когда Куруфинвэ-старший удалялся в кузницу поработать, на крыльце ее немедленно образовывался один из сыновей мастера; и сидел там, забросив свои ребячьи заботы, пока Фэанаро не выходил или пока стража не сменял кто-нибудь из братьев. И если кто-нибудь решал заглянуть в это время в кузню - его немедленно останавливал не по годам серьезный и уверенный паренек и твердым голосом говорил: не надо, пожалуйста, мешать папе. Он ПРИДУМЫВАЕТ НУЖНЫЕ ВЕЩИ.
Фэанаро неоднократно пытался это обыкновение пресечь, но тут был редкий случай, когда он был вынужден признать свое бессилие: папа, но ведь ты сам говорил, что хочешь придумать что-нибудь очень хорошее. Значит, это ВАЖНОЕ дело, и НИКОМУ нельзя тебе мешать.
Поэтому когда были явлены Светочи, это удивило кого угодно, кроме сыновей. Они - к тому моменту уже вполне взрослые - просто пожали плечами и сказали разными словами примерно одно и то же: ну правильно, мы же вам всем говорили.
Так или иначе, но чем была для них впоследствии Клятва, невозможно понять, если не понимать вот этой глубокой убежденности: если отец что-то придумал, то это что-то очень важное, нужное и в конечном итоге - хорошее. Они до глубины души доверяли отцу. А он в свою очередь - им; возможно, потому и принял как должное их участие в его словах.
Tags: creatiff, feanorian, tolkienistica
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments