Barunzir Daurug (myrngwaur) wrote,
Barunzir Daurug
myrngwaur

Categories:

***
Девять лет... Девять лет ученичества, практически рабства - да, он получил землю, новое имя, титул - но все это время он знал, что в любой момент к нему могут придти и приказать, и он выполнит приказ - каким бы он ни был. Власть земная и все условности света - все это было ничем по сравнению с неумолимой властью Ковена. Но за услуги ему платили самой драгоценной вещью в мире - знанием.
Сколько он всего видел, сколько совершил на своем пути к полноте силы! Теперь он был от финала в двух шагах. Что-то из того, что было сделано, вспоминал он со страхом и стыдом, что-то - с гордостью. Но все это были лишь шаги на пути к вершине. Теперь он видел саму вершину, и его неодолимо манило ее сверкающее острие. И самое забавное, что первый ее отблеск он разглядел совершенно случайно. Случайно ли?.. о, вопрос вопросов!

Тогда он выбрал именно это место просто потому, что оно ему понравилось. Показалось эстетичным. Темные ветви, зеленый мрак между стволами... Он привел туда намеченную жертву - одурманенную его речами юную дворяночку, в которой мэтр Люциан углядел какой-то проблеск силы и отдал на поживу своему лучшему ученику. Бедняжка леса испугалась до одури, благодаря чему Лоренцо (тогда уже скрывавшийся под именем барона фон Хортица) только еще больше уверился в удачном выборе места - как-никак, девочка была потенциальной колдуньей, так что места силы опознавать была должна. Успокоив ее несколькими словами и малой толикой чар, он повернул ее лицом к лесу (взгляни, глупая, ну чего тут бояться?...) - и одним ударом узкого стилета, заклятого самим Мэтром, оборвал ее жизнь.
Того, что последовало потом, он никак не мог ожидать. Ни капли силы ему не досталось, зато из глубин леса грянуло таким вихрем гнева и ярости, что некромант чуть не лишился чувств. Что бы ни было там, в пуще, оно было крайне недовольно происходящим на опушке.

Демон - понял тот, кого теперь звали Отто - и не из слабых. Похоже, он заточен там и до сих пор покоился, а я его разбудил, да еще и силу крови здесь пролил - у него под носом. Но какая же могучая тварь! Тогда он просто ужаснулся и дал оттуда деру - как можно скорее. Но недавний разговор с Мэтром открыл ему глаза на многое - и снова привлек его внимание к Гримвальду.

Мэтр Люциан сильно постарел с тех пор, как был Лючано Флорентийцем; но ни ехидства, ни властности не утратил, и редко когда удостаивал "Отто" приватной беседы. Но в тот день он был доволен, как сытый кот: до него дошли вести из Испании. Там местечковый инквизитор случайно обнаружил один из особых схронов Ковена, и сдуру потащил туда всю свою братию. На входе сработала простейшая ловушка - никакого колдовства, механика и точный расчет - и четырнадцать высокопоставленных клириков отправились в небесные пределы. Каждая подобная победа над вечным ненавистным врагом заслуживала празднества, потому Люциан сегодня был слегка во хмелю и вне всякой меры добродушен. И его ученик решился задать вопрос:
- Простите, мастер... А тот монах, Гвидо, тогда не солгал мне? Я действительно не смог бы завершить Деяние?
Люциан смерил Отто взглядом:
- А что, ты рвешься повторить опыт? Даже не надейся, тебе это еще долго будет не под силу. Ты хоть знаешь, что собирался сделать?
- Да, мастер. Я хотел превратить себя в... то, что пребывает в вечности...
- В Немертвое - оборвал его Люциан. - Ну да. А для этого тебе нужно как минимум умереть... И найти силу, которая вернет тебя к существованию.
- О чем Вы, мастер? Какая сила?.. Что Вы имеете в виду?
- Не "что", а "кого".
И Люциан рассказал своему ученику то, что не было написано в книгах - похоже, не без умысла умолчал об этом древний араб, безумный колдун из Бехема, написавший когда-то страшные и смутные слова, неведомо в каком тревожном сне явленные ему. Момент Перехода - изменения своей человеческой природы на иную, нечеловеческую и не-живую в общепринятом смысле этого слова - человеческими силами был недостижим. Собственно, в процессе Великого Деяния человек умирал - и умирал мучительно, но душа его оставалась прикованной к его истлевающей телесной оболочке, постепенно расточаясь вместе с ней. Но, естественно, целью обряда было не это жалкое состояние. Целью была новая жизнь, жизнь мертвая - и потому неподвластная смерти. Но для этого надо суметь вернуться в тело полностью, то есть не только остаться с ним связанным, но и сохранить над ним контроль. И о том, как это сделать, автор серой книги не говорил ни слова.
- Подумай сам, Отто - говорил Люциан, потягивая белое вино из массивного посеребренного бокала. - Ты неглуп. Подумай. Что мы делаем для того, чтобы впервые отворить ворота Кладбища Душ? С чьей помощью мы взываем к мертвым?
- С помощью Высших Тварей - недоумевая, ответил некромант. - Вы хотите сказать, мастер, что и для Великого Деяния нужен договор?
- Нет, идиот! Как, по-твоему, будет Тварь соблюдать договор, когда ты будешь мертв? Она в ту же секунду освободится и оставит тебя с носом. И вдобавок обычной ценой договора является посмертие - а именно оно-то тебе по итогам Деяния и не светит. По-твоему, Тварь будет помогать тебе обмануть саму себя?...
- Нет, мастер, я так не думаю. Потому и не понимаю, о чем Вы говорите.
- Все очевидно, герр фон Хортиц, если дать себе труд подумать. Тебе нужна сила Твари, чтоб воспользоваться ей для возвращения в тело. При этом ты не можешь доверять ее, хе-хе, доброй воле. Что остается?
- Использовать силу демона, подчинив его волю себе! - воскликнул ошеломленный Отто. - Но разве подобное возможно?
- Да.
- И как это сделать, мастер?..
- Тебе - никак. - отчеканил Люциан, и с удовольствием окинул взглядом ученика, безуспешно пытающегося скрыть досаду и злость.

***
Он стоит на опушке Гримвальда, и в душе его царит хаос и страх. То, на что он решился, может удасться ему один раз. Второй попытки не будет... но, проклятье, у него никогда не было второй попытки. Жизнь не дает выбирать дважды, а уж смерть - тем паче. Отто фон Хортиц въезжает в Гримвальдский лес.
Странно: конь идет спокойно, совсем не боится. Обычно животные в присутствии внешних или мертвых сил ведут себя совсем иначе... но неважно, впрочем. Разновидностей Тварей многие сотни, и у каждой свои особенности.
Ветви, мгновение назад казавшиеся сомкнутыми неколебимо, расступаются перед ним - словно бы сами собой. Ага! Тот, в чаще - почуял гостя. И теперь пытается заманить его поглубже, чтобы... Нет, нет. Никаких предположений. Никаких страхов. Вперед, только вперед - оно ведет меня вглубь леса, ну так мне ведь туда и нужно, правда?
Лес оказывается не так уж велик. Около часа каурый клейдесдаль барона фон Хортица продирается через послушно расходящееся частолесье, и вот взору некроманта предстает обширная поляна, густо заросшая вереском и полынью. По луговине туда и сюда снуют какие-то мелкие зверьки, вверху заливаются пташки, вереск цветет буйным цветом. В сердце Отто невольно закрадывается сомнение. Но тут он видит гробницу, и все становится на свои места.
Этот... предмет?.. чужероден здесь примерно настолько же, насколько был бы чужим готический собор в мавританской пустыне. Из разнотравья вздымается тяжелая, черно-алая гранитная плита. Ни изображений, ни барельефов на ней нет - только странная вязь каких-то летящих, причудливых знаков, непохожих ни на один известный некроманту алфавит, почти стертых, неразличимых. Хотя солнце печет вовсю, и Отто порядочно взмок, когда ехал через лес, плита холодна, как лед; кажется, что если приглядеться, на ее поверхности можно различить тонкие разводы изморози. Края плиты обколоты и выщерблены. Чем бы ни была эта штука, она очень стара. Стара настолько, что удивительно, почему она до сих пор не рассыпалась прахом. Вокруг плиты - своего рода "полоса отчуждения": вереск сходит на нет, и ни одной звериной тропки; зато полынь разрастается неимоверно, и обступает гробницу со всех сторон. Некромант подходит к плите, спешившись. Открывает седельную суму. Достает оттуда ларец. В ларце - шерстяные тряпки, под их слоем хоронится хрустальный сосуд с плотно пригнанной крышкой; в сосуде лежит человеческое сердце.
Сердце Лучано Флорентийца.

В Ковене, как выяснилось после долгих и опасных изысканий, было достаточно недовольных. Власть Люциана была деспотичной и неколебимой, и многие, кто при ином Гроссмейстере сумели бы пробиться наверх, теперь были принуждены оставаться в тени. Отто фон Хортиц, вернейший ученик своего мастера, был одной из опор его правления - в его обязанности входила в том числе слежка за недостаточно лояльными членами Ковена, и потому он прекрасно их знал. И в лицо, и по именам.
Сперва ему никто не верил. Люциан был гением художественной провокации, и это опять же было известно всем. Но он сумел усыпить подозрения своих будущих союзников. Он выкрал из тайного кабинета Люциана и отдал предводителям мятежного крыла Серые Книги. Они - книги - помнили его кровь и легко дались ему в руки. Потом он долго пытался понять, почему Лучано не предусмотрел подобного развития событий? Неужели в его выжженной насквозь душе осталось что-то, что позволяло ему верить в преданность человека, которому он давным-давно, почти случайно спас жизнь? Но теперь мятежники приняли бывшего Лоренцо, как своего... если не предводителя, то по крайней мере главного советчика.
Они заключили договор с тем, кто должен был занять место Люциана - с хитрым старым евреем Менахемом Йецерой, отступником, проклятым во всех десяти тысячах синагог Европы и Аравии. Менахем в случае успеха заговора обретал место гроссмейстера и все накопленные Люцианом богатства, включая уникальную коллекцию алхимических субстанций; а барону Отто фон Хортицу доставалось тело великого колдуна и его рабочие книги. И Йецера, и Отто понимали, что договор при всей кажущейся неравноценности выгоды сторон был абсолютно честным - Менахем получал власть, фон Хортиц - знание и силу.
Они нанесли удар в канун Майской ночи, когда все мастера-ведьмаки Германии собрались на ежегодный шабаш. Люциан был старшим из них; старшим и сильнейшим, и в полночь он плясал у костра, призывая Тварей. Большой призыв - дело крайне ответственное, отнимающее все силы и все внимание у исполнителя; поэтому Менахем и смог напасть неожиданно. Удар его был страшен; голос мэтра Люциана, только что мощно и гулко взлетавший к затянутому тучами небу, прервался, его лицо исказилось от боли; но уже через мгновение он справился с собой и расхохотался:
- Бездна и ее голоса! Йецера, ты наконец-то решился, болван несчастный! Ну, теперь держись! - и отвернулся от чародейного костра, воздевая руки в жесте силы.
Тут и вмешался Отто. Костер за спиной Люциана словно бы вскипел, клокоча черным пламенем; его языки протянулись и приняли верховного колдуна в свои жаркие, безжалостные объятия. Люциан жутко вскрикнул, снова повернулся к костру - но было поздно, у него уже не хватало сил. Гроссмейстер рухнул на колени, бешено оскалился и прохрипел:
- Кто? Кто ударил мне в спину?
Все молчали, в страхе и предвкушении созерцая агонию первого некроманта Европы. Но Люциан был очень умен, и его черная мудрость не оставила его даже сейчас.
- Лоренцо - выдохнул он. - Et tu, Brutus. Молодец, мальчик. Не ожидал. - и с этими словами он повалился лицом вниз и перестал дышать.
Хор хриплых, срывающихся голосов зазвучал над вершиной горы. Менахем шагнул вперед, к пламени - обряд должен был быть завершен любой ценой. Но Отто уже не было до этого никакого дела: он, дрожа от страха и радости, тащил тело своего учителя прочь. Он сумел не упустить очередной Шанс.

Плита источает холод и дыхание смерти. Странные чары оплетают ее, удивительно искусные и удивительно чужие. Кто же заточил тварь в этой могиле? Если это, конечно, было заточение, а не что-то иное. Отто не может понять ни схемы, ни действия этого колдовства, но не беда. Чтобы распутать узел, нужно знать, как он был завязан; чтоб разрубить, довольно топора. А топор у него имеется, и превосходный.
Поставив склянку с сердцем Люциана на надгробие, Отто произносит формулу пробуждения.
Вся сила предсмертной боли и гнева старого колдуна рушится на проклятую плиту - и вскрывает ее, как раковину устрицы. Каменная крошка с визгом разлетается по поляне, тонкая вязь неведомых значков вспыхивает и осыпается пеплом. Плита вздрагивает и с сухим треском раскалывается пополам. Под ней - темная пустота, а из пустоты скалится череп.
Необычно тонкие кости, огромные глазницы, кость белая, как снег - и слишком заметно выделяющиеся клыки. Кем была неведомая жертва, поставленная охранять покой древней твари? Кто похоронил ее здесь - и зачем? По крайней мере в причине смерти этого существа сомневаться не приходится: между ребер скелета торчит узкий изогнутый клинок. От воздействия наружного воздуха лезвие моментально рассыпается в прах - и в то же мгновение Отто слышит голос.
Никаких интонаций. Никакого выражения. Чистые и холодные звуки рождаются где-то у него в голове, под кровлей его собственного черепа.

маленькое чудовище

- Что? - ошеломленно спрашивает Отто, сам не понимая, зачем говорит вслух.

маленькое чудовище. я узнаю тебя. ты пролило кровь в моем лесу

- Да, это был я - отвечает Отто, уже не тратя сил на слова. - Но я не так мал, как тебе кажется.

ты еще меньше. маленькое чудище с каплей истинной крови и краденой силой. зачем тревожишь меня

Истинной крови? О чем это оно?
- Я тревожу тебя, потому что мне от тебя кое-что нужно. - Отто собирается с силами. Сейчас они понадобятся ему все, целиком, без остатка.
Голос твари по-прежнему никак не интонирован, но некроманту явственно чудится в нем насмешка:

полагаю ты хочешь предложить мне договор. снова кровь, может быть. или какая-нибудь пакость поинтереснее. не имеет значения. ты могло бы хотя бы попытаться не быть таким глупым маленькое чудовище

- То же самое могу сказать и я тебе - ехидно отвечает Отто, отворяя силу.
Сердце Люциана, вместе со склянкой недвижно висящее в воздухе над расколотой плитой, вспыхивает и исчезает в пламени. Руки некроманта вздымаются как бы сами собой - и чертят Знак, которого никогда не чертили доселе.
Мир вокруг теряет цвета - на одну бесконечно долгую секунду. А затем Отто снова слышит голос твари, но теперь он звучит совсем иначе.
- Вот как, маленькое чудовище? Ты умеешь делать страшные штуки, не так ли? И что же теперь будет со мной, теперь, когда ты меня подчинило себе?
- А это уже не твоя забота - весело и громко говорит вслух Отто - нет, Лоренцо Кардини! К черту уловки и скрытность! Он сделал это. У него получилось. Могильная яма пуста - скелет неизвестной жертвы исчез, рассеялся бесследно, а некромант чувствует странный холод и одновременно жжение в висках. Где-то там, в глубине его тела, теперь помещается надежно пойманная тварь. Ей нет выхода - потому что они не залючали договора, не менялись душами, не вступали ни в какие отношения. Он просто взял ее личность, ее силу - по праву собственной силы. Он совершил одну из самых величайших побед, которые только доступны человеку.
И лишь одно сейчас его тревожит. В голосе загнанной в ловушку твари - теперь он мог слышать его, как обычный человеческий голос, а значит, и улавливать настроение - не ощущалось ни страха, ни гнева. Только спокойное ехидство.
Ладно - думает Лоренцо - в конце концов, демон по самой своей природе есть воплощение гордыни. Должен же он попытаться сделать хорошую мину при плохой игре.
Он подзывает коня и вскакивает в седло. Надо торопиться. Еще три дня - и его жизнь закончится... чтобы начаться заново.

***
Дом мэтра Люциана в самом центре Нюрнберга спален почти дотла. Местные жители, включая священника из близлежащего прихода, боятся даже подходить к пожарищу - такой недоброй силой от него веет.
В середине пустого, засыпанного пеплом и горелыми деревяшками пространства между обугленными каменными стенами лежит человеческое тело. Огонь его не коснулся, как и тление; его пригвождает к земле массивный осиновый кол, проходящий через то место, где должно было быть сердце. У тела стоит на коленях высокий старик в черно-белом одеянии монаха-доминиканца.
- Ты доволен своей победой, Лучано? - тихо и без малейшего злорадства произносит старик.
Мертвые губы чуть заметно шевелятся, и с них срывается почти неслышный шепот:
- Не время для проповеди, Ферракоса. Если хочешь его остановить, поторопись. Он держит в руке мое сердце.
- Где он? - спрашивает доминиканец, склонившись к самому лицу мертвеца. - Где он, Лучано? Кого он хочет подчинить твоей силой?
- Он в Гримвальде. - голос Лучано становится громче, сквозь стиснутые зубы его прорывается змеиное шипение. - В Гримвальде, Ферракоса. Десять миль отсюда на юго-восток. Но надолго он там не задержится. Спеши к его замку в Хормарке и перехвати его там. А я... - тут тело чернокнижника сводит судорога, оно страшно дергается, шипение превращается в рев.
- Что? - почти кричит доминиканец, хватая мертвеца за плечи. - Именем Господа, говори!
- Он... держит мое сердце!.. Он держит меня!.. А... ахрррр!.. - тело выгибается так, что кол трещит и почти вырывается из земли. Монах хмурится, на мгновение отстраняется - а затем решительно кладет руку Лучано на грудь.
- Anima Christi, sanctifica me... Corpus Christi, salva me... - пока звучат латинские слова, Люциан хрипит все тише и тише, и под конец успокаивается вовсе, только в глазах у него продолжает полыхать алый огонек.
- Спасибо... старый враг... - шепчет мертвец - словно шуршат осенние листья. - А теперь... спеши, у тебя нет времени...
- Времени у меня дейстительно мало. - недрогнувшим голосом отвечает отец Гвидо. - Но его еще хватит на то, чтобы принять твою последнюю исповедь.
- Мою ЧТО?! - губы Лучано расползаются в страшном оскале. - Да ты спятил, святоша!
- Может быть. Но это ничего не меняет. Говори, Лучано из Флоренции. Говори, я слушаю тебя.
Несколько минут царит молчание. А затем пронзенный колом колдун говорит - тихо-тихо, но почти без шипения и хрипа:
- Я убивал. Я творил черное колдовство. Я поклонялся Дьяволу и его слугам...
Это длится долго - почти полчаса, и чем дальше, тем тише шепчет мертвец; когда он умолкает, Гвидо снова склоняется к Лучано и так же тихо начинает произносить слова отпуста. С его последним "аминь" мертвец прерывисто вздыхает - и замирает недвижно. Гвидо осеняет его широким крестом, разворачивается и торопливо идет к полуразрушенному дверному проему. За его спиной труп чернокнижника беззвучно рассыпается серым прахом, и вскоре только нелепый осиновый кол остается одиноко торчать посередь черной гари.

***
Счет идет на секунды.
Лоренцо Кардини устроил все наилучшим образом. В тот же день – точнее, в ту же ночь – когда он поехал в Гримвальд, воины его дружины – наемники из итальянской кондотты, все, как один, связанные с ним клятвами на крови – пронеслись по подвластной ему деревне у подножия замка Хорзиттен. Они входили в дома без стука и убивали. Через два с небольшим часа ничего живого в Хормарке не осталось. Затем солдаты собрались и очень быстро уехали прочь. Где-то на второй день их пути узы крови сработали совершенно неожиданным для носителей образом, и половина отряда, словно бы сойдя с ума, набросилась на другую половину. Резня продолжалась еще день, но так или иначе когда некромант вернулся домой, свидетелей у его замысла уже не было – вообще ни одного.
Он, конечно, сожалел о бессмысленно потерянных жизнях своих крестьян; но это было необходимо. На полное приготовление к ритуалу уходили силы. Не так много, но достаточно для того, чтобы их отсутствие могло сыграть роль в завершающем, самом опасном этапе Действа. Значит, без приготовления надо обойтись – то есть заменить его из колдовского акта сугубо физическим.
Лоренцо поднимается на верхнюю площадку донжона в половине двенадцатого. Все ингредиенты с ним, все Слова и Знаки надежно держатся в памяти, тварь недвижно и безгласно покоится где-то внутри. Его сердце колотится, как бешеное – но он усилием воли усмиряет его. Сейчас не время для волнений и сомнений; сейчас время для дела. Пройдет немногим более часа, и с башни спустится уже не-человек.
Нежить! Вульгарное и грубое слово. Да и неверное к тому же. Он будет жить, он будет мыслить и действовать – а что есть жизнь, когда не мысль и действие? Да, очень многое в мире живых будет для него закрыто – но он достаточно разумен, чтобы понимать ничтожность цены таких вещей, как наслаждения тела и приязнь смертных перед ценой истинного могущества и истинной власти над самим веществом мира, над аристотелевской материей, над основами основ – которая откроется ему вместе с воротами смерти. Он поглотит демона, спящего в нем, и станет демоном – то, о чем тщетно мечтали очень и очень многие. Глупцы, платившие за малую частицу могущества Твари вечным посмертным рабством, ничтожества, вымаливающие силу по крупицам у противостоящих Тварям Сил, уповающие на несуществующего Бога – все они не смогут даже в мыслях угрожать Лоренцо, когда он победит.

Небо движется, луна скользит по небосводу. Полночь близко. Лоренцо, напряженный, как натянутая струна, ждет нужного мига.
И вот оно! Облака расходятся, полная луна таращится вниз яростным бледным оком. Наступает мертвая тишь. Ни звука не раздается в ночной тишине, ни шевеления не слышно внизу. Лоренцо вскидывает руки – и громким, звонким голосом выкрикивает первое Слово.

Небо содрогается, луна окрашивается в странные, тошнотворные тона. Это видит только некромант, более никто, но ему этого хватает. Он все делает верно. Он произносит Слова и чертит Знаки – он ощущает медлительное течение смерти в своем теле.

Поднимается слабый ветер, пахнущий тлением, и свежей кровью, и землей, и еше чем-то, чему нет названия в людских языках. Тысячи алчных глаз смотрят на некроманта, но ему нет до них дела. Они ожидают – но ожидают тщетно. У него есть против них козырь, у него есть против них Тварь из Гримвальдского леса. С предпоследним Словом он легким движением воли пробуждает ее.
И небо раскалывается у него над головой. Все удивительные ощущения пропадают, как будто чья-то невероятно сильная рука накинула на Лоренцо непроницаемый полог.
Мир замирает. Лоренцо тоже. Все так и должно быть? Все идет как надо? Но почему тогда он видит и чувствует, как обычный, самый обычный, жалкий, смертный человек? Почему он не ощущает момента перехода? Почему ворота не распахиваются перед ним?
- Потому что ты подобрало к ним неправильный ключ, маленькое чудовище.
Тварь из Гримвальда стоит на парапете башни, весело и яростно прищурившись, скрестив на груди легкие руки.

Но Тварью ее – его – сейчас назвать как-то не получается. Узкое бледное лицо, черные, как смоль, прямые волосы; светло-серые глаза, отливающие в свете луны нестерпимым серебряным блеском; силуэт существа полупрозрачен, полуреален, но тем не менее от него исходит такая мощь, что внутренности Лоренцо сжимаются в холодный ком, а разум истерически визжит в ужасе.
- Я предупреждал тебя. Тебе не стоило меня беспокоить – что там, тебе не стоило даже приближаться ко мне. Но ты выбрал сам и сам решил свою судьбу, колдун.
- Этого не может быть. – шепчет Лоренцо. Ногти его вонзаются в ладони с такой силой, что выступает кровь. – Ты… я подчинил тебя!..
- Ошибка. Это я подчинился тебе. На время. До того срока, когда ты, бедное маленькое чудище, выпустишь на волю достаточно силы, чтобы я мог освободиться окончательно.
Тварь вздыхает и улыбается краешком губ:
- Правда, эта сила мне противна до крайности. Тьма и кровь, какую же пакость вы, Последыши, используете, когда вам приспичит!.. Тебе-то уж вдвойне должно быть стыдно – как-никак, в тебе есть капля истинной крови, и даже ее ты умудрился осквернить!
- О чем… ты… говоришь… - голос пропадает, как не было его; горло Лоренцо словно забито жухлым сеном.
- Ты открыл своей кровью слова одной из последних книг, написанных в древние дни. Ты сумел расшифровать черное наречие и использовать его – именно потому, что когда-то это умели твои предки. Но они были велики. Они были чудовищны и велики, с ними было сладостно сражаться и сладостно их побеждать. А ты – маленькое, нелепое чудовище, друг мой. Но мне придется сражаться и с тобой, потому что, уж прости, раз ты выпустил меня, то для дальнейшей жизни в этом мире мне придется воспользоваться твоим телом.
- Моим…
- Твоим телом. Пусть оно исправит хотя бы часть той мерзости, которую творило, пока ты был его душой. Но довольно, ты уже достаточно слышал, чтобы понять и принять мой вызов. Луна в зените. Начинаем!

Всадник в черно-белом одеянии гонит коня, как одержимый. Ветки хлещут его по лицу, оставляя кровавые следы, но сейчас он не чувствует боли. Всем своим существом он ощущает то невыносимое напряжение сил, центром и узлом которого является донжон замка Хорзиттен. Он гонит коня, он спешит, как никогда в жизни не спешил – и он опаздывает. Опаздывает! И все из-за сущей ерунды: в деревне, где он хотел поменять коня, случился местный праздник, день какого-то чтимого там святого, и все село перепилось настолько, что лыка не вязало. Это задержало его на полтора дня, каждая секунда из которых теперь стучит в его мозгу огненным молотом.
Он знает, что хочет сделать Лоренцо, и не знает, как он может этому помешать теперь, когда у некроманта есть и сила Лучано, и сила неведомого существа из Гримвальда. Весь его Орден в свое время пытался понять, что похоронено там. Это был не демон, не человек и, естественно, не ангел. Это было нечто – некто – чему – кому – не было сейчас подходящего имени в человеческом наречии. Но было имя в наречиях иных. Гвидо дель Ферракоса знал эти наречия. Он читал и те серые книги, которые стали началом темного пути Лоренцо; он читал их и превозмог. Он прошел теми путями, которыми не ходил никто из людей. Он, который был наставником Лучано Флорентийского и восприемником его в колдовском искусстве; который раньше носил прозвище Гвидо-Полудьявол. Все, что знал, он открыл братьям своим во святом Доминике, когда отрекся от былой силы и былой тьмы. А на это потребовалось немало труда; потому что Гвидо был одним из единственных, кто сумел-таки завершить ритуал Изменения. По-хорошему говоря, живым его трудно было назвать даже сейчас; но по крайней мере он дышал, ел пищу, старел – пусть и медленее иных – и искренне надеялся, что в положенный срок умрет от старости. То, насколько он отличался от людей, причиняло ему немало страданий; но сейчас он благословлял Господа за все испытания, что Тот поставил на его пути. Потому что его знания и его странная судьба давали ему хоть какую-то вероятность победы над тем, во что превратится Лоренцо Кардини, если монах не успеет добраться до него к должному сроку.
Он влетает на улицу мертвой деревни за пару секунд до полуночи. Вздымает измученного коня на дыбы – и видит в безжалостном блеске полной луны вершину башни. И два силуэта на ней, сцепившиеся в схватке.
Всадник изумленно выдыхает. Он ожидал чего угодно – но не того, что видит. Он – даже он – не может в полной мере понять происходящего, но прекрасно понимает, что вмешаться уже не может. Он должен ждать.

- Хэй, маленькое чудовище! – Тварь кружит по площадке башни, широко улыбаясь и сверкая так, что на нее больно смотреть. – Ты сильнее, чем я думал. Тем лучше! Велика моя удача – мне-таки попался интересный противник!

- О, не бойся так! – Тварь вцепилась призрачными руками некроманту в плечи, клонит его к каменному полу. – Тебе не будет больно. Я вообще не люблю причинять боли – в отличие от тебя, не правда ли?

- Ну же, дружочек! – Тварь повалила его на камень и склоняется к его лицу, ее тонкие черты растворились в слепящем свете. – Осталось не так долго. Потерпи.

Лоренцо хрипит, стонет и плачет. Ему действительно не больно. Совершенно. Но страх, затопивший его, таков, что любая боль по сравнению с ним показалась бы облегчением.
Он никогда не верил по-настоящему в Бога. Даже в детстве. Но сейчас в душе его что-то рвется на части и кричит, дико, безумно кричит его устами:
- Боже!.. Господи, Иисус Христос, помилуй меня!!
Ничего не происходит. Не снисходит огонь с небес, не разжимаются ледяные тиски на его плечах.
- Я так и знал!!! – визжит Лоренцо, извиваясь в безнадежных конвульсиях. – Бога нет!!
Тварь на секунду замирает. В ее глазах… жалость?..
- Он есть. – тихо шепчет Тварь. – Но, понимаешь ли, как вышло: сейчас Он скорее поможет мне, чем тебе.
- Бог!.. не может!!.. помогать демону!!..
На прекрасном лице Твари проявляется изумление и искреннее веселье:
- Бедное, бедное маленькое чудовище! А почему, во имя всего святого, ты решил, что я демон?..
- В мире… есть твари, силы и люди… ты не человек…
- Да. Но я и не тварь, и не сила. Кто, по-твоему, был похоронен в моей могиле?
- Жертва… тебе…
- Нет. Это был я сам. Я – существо из плоти и крови, такое же, как ты, но иной природы. И ты бы мог идти моим путем… если бы был живым. Прощай, Лоренцо Кардини. Пусть Тот, к Кому ты воззвал в смертный час, смилуется над твоей несчастной душой.
Лоренцо кричит в последний раз – и падает, бесконечно долго падает в разверзшуюся перед ним бездонную серую пропасть.

Человек, лежащий навзничь на площадке донжона, открывает глаза. Еще пару секунд назад они были черными. Сейчас их заливает расплавленное серебро.
Человек медленно приподнимается, встает, рассматривая с каким-то странным восхищением свои руки и ноги. Тихо смеется. С наслаждение делает глубокий вдох.
- Я ЖИВ!!! – кричит он так, что эхо разносится над замком и окрестными лесами, и в ответ его крику веселый, буйный ветер захлестывает небо. – Я СНОВА ЖИВ!! Я ЕЩЕ СРАЖАЮСЬ, КОРОЛЬ МОЙ!!
Его крика не понял бы никто из тех, кто мог бы его услышать, потому что на языке, звучащем из его уст, никто не говорил уже долгие тысячи лет. Человек на несколько мгновений вскидывает лицо к звездам – а затем спускается вниз, по лестнице, к воротам замка.
У ворот его ждут. Гвидо дель Ферракоса, спокойный и строгий, восседает на неподвижно застывшем коне, пристально и неотрывано глядя в лицо тому, кто совсем недавно был Лоренцо Кардини.
- Ты победил. – говорит монах. – И что ты намерен делать дальше?
- Жить – усмехается стоящий на пороге. – Самое естественное занятие для воскресшего мертвеца, не так ли? Исправлять то, что смогу из того, что смогли натворить такие, как этот – он скашивает глаза вниз, на собственное тело – глупый бедолага. Ты хочешь мне помешать?
- Нет. Я хочу тебя благословить.
Тварь из Гримвальдского леса приподнимает левую бровь – а затем коротко кивает.
- Прими и мое благословение в ответ, aradan. Мы еще можем победить, не так ли?
- Можем, Древнейший. Иди с миром.

Гвидо спешивается – и протягивает своему собеседнику поводья своего скакуна. Не говоря больше ни слова, тот садится в седло и неспешной рысью уезжает в сторону дальнего леса.
Tags: creatiff
Subscribe

  • Афанасий Фет - местами прям чудо, что за поэтище. Глыба!

    Ангст! Террор! Апокалиптика!! Вот проносящийся ангел трубит, С треском звезда к нам на землю летит, Землю прошибла до бездны глухой, Вырвался дым,…

  • Frašaoštra blues

    Что мне за дело до тех твоих обетованных наград, Что и когда и зачем тебе кто-то предрёк - Нет ничего, кроме серой степи, лишь небо раскинуто над, И…

  • Такой себе марш получился

    мы шли, одетые в высокую судьбу мы начертали буквы золотом на лбу мы жгли костры из чьих-то глупых табу и не желали иного но звёзды гаснут перед…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 34 comments

  • Афанасий Фет - местами прям чудо, что за поэтище. Глыба!

    Ангст! Террор! Апокалиптика!! Вот проносящийся ангел трубит, С треском звезда к нам на землю летит, Землю прошибла до бездны глухой, Вырвался дым,…

  • Frašaoštra blues

    Что мне за дело до тех твоих обетованных наград, Что и когда и зачем тебе кто-то предрёк - Нет ничего, кроме серой степи, лишь небо раскинуто над, И…

  • Такой себе марш получился

    мы шли, одетые в высокую судьбу мы начертали буквы золотом на лбу мы жгли костры из чьих-то глупых табу и не желали иного но звёзды гаснут перед…